Inspections of 55 mines and quarries in Kazakhstan have revealed that ten facilities operated by eight companies have yet to install worker positioning systems, the Ministry of Industry and Construction has disclosed, as authorities push to close safety gaps across the extractive sector following a series of industrial accidents.
Industry and Construction Minister Yersaiyn Nagassayev told a government meeting that three of the non-compliant facilities have committed funding for the installation of positioning systems, while technical solutions are being developed for five others. The remaining sites require equipment modernisation to bring safety standards up to the required level. The Ministry of Industry and the Ministry of Emergency Situations are jointly working on strengthening industrial safety requirements across mining enterprises.
The inspections form part of a broader safety and modernisation drive initiated at presidential level, which identified 50 leading enterprises in the mining and metallurgical complex as priority targets for technical re-equipment and modernisation. Since the programme began, companies in the sector have directed more than 530 billion tenge toward capacity upgrades, equipment maintenance and production expansion.
Nagassayev highlighted the role of digital and AI-based technologies in preventing accidents before they occur. Neural network algorithms and machine vision solutions are being deployed to automatically identify risk factors and anomalies, while real-time process monitoring through digital platforms allows problems to be detected and resolved before they escalate into incidents.
This research is dedicated to a fundamental technological, economic, and workforce shift in the global mining industry over the horizon of 2026–2031. The sector’s transition from isolated digital experiments to end-to-end deployment of agentic artificial intelligence (AI), multimodal neural networks, and edge computing is driven by severe macroeconomic pressures: depletion of high-grade deposits, increasingly complex geological conditions, and stringent ESG regulatory frameworks.
Drawing on case study examples, this paper analyses the impact of AI across the entire value chain — from processing exploration data to open-pit automation and mineral processing plant optimisation. Based on mathematical models of labour productivity change, a financial and workforce forecast is presented: the economic mechanisms of production cost reduction are described, alongside a transformation of the cost structure (OPEX/CAPEX), the top 10 professions of the future, and the radically altered role of HR departments. The research draws on leading practice from macro-regions (Central Asia, Europe, the USA, and China) and data from authoritative academic and analytical sources.
Discover how agentic AI, edge computing, and neural networks are tackling the industry’s biggest macroeconomic pressures and transforming the workforce (2026–2031).
Join the discussion across Europe, the Middle East, and Central Asia🌍
In 2026, the global mining industry is operating under unprecedented pressure. The global transition to a low-carbon economy demands a significant increase in the extraction of critical metals (lithium, cobalt, copper, and nickel). At the same time, the average grade of ore in active mines has fallen by 25–30% over the past two decades, and newly discovered ore bodies are found at ever greater depths. According to industry analysis, the probability of commercial success in exploration projects without the use of advanced predictive analysis methods has fallen to a critical 5% (for brownfield projects in previously developed areas; for greenfield exploration in untouched areas — just 0.3–0.5%).
Historically associated with heavy physical labour, significant health risks, and substantial environmental impact, the industry is undergoing tectonic shifts. Artificial intelligence has evolved from a category of advanced IT add-ons into the core of operational and managerial activity at enterprises. As experts note at the international Resourcing Tomorrow forum in London, the key competitive advantage for companies is no longer simply the physical volume of ore extracted, but the depth and speed of data processing. Investors directly factor in an asset’s digital maturity index and its ability to verify environmental indicators using transparent AI algorithms when assessing the value of assets.
The volume of the global AI market in mining is estimated differently by various analytical agencies: Grand View Research valued the market at $29.94 billion in 2024, with growth to approximately $41.77 billion in 2025 and a forecast of $685.61 billion by 2033 (CAGR 41.87%); SNS Insider valued it at $28.91 billion in 2024 with a forecast of $478.29 billion by 2032 (CAGR 42.15%). The variation in forecasts is explained by differences in methodology and market coverage. The figure of $1,384 billion by 2035, which appeared in a previous version, has not been confirmed by any verified source and has been removed from the text. The primary drivers of this phenomenal growth are deep machine learning technologies and the rapidly growing computer vision segment.
2. Global Technological Trends of AI in Mining
The technological architecture of a modern enterprise is based on a transition from centralised cloud computing to hybrid edge systems. The remoteness of most mines from major cities and the instability of communication channels have led to critical data processing being moved directly onto the onboard computers of heavy machinery and local enterprise servers. Data transmission latency in cloud AI systems ranges from 50 to 500 milliseconds, which is unacceptable for industrial safety systems, whereas edge computing performs transactions in fractions of a millisecond.
Core cross-cutting technologies:
• Multimodal Agentic Systems: Autonomous software agents capable of simultaneously analysing unstructured text reports, geophysical logs, satellite imagery, and financial documents for comprehensive decision-making support.
• AI-Powered Digital Twins: Dynamic three-dimensional models of processing plants and open pits that not only display the current state of objects but also simulate scenarios of how the situation develops when external physical or economic parameters change.
• Intelligent Optical Ore Sorting: Integration of hyperspectral cameras and neural networks on conveyor belts for the instant rejection of waste rock prior to the energy-intensive crushing stage.
3. The Impact of AI on the Value Chain
3.1. Exploration and Surveying
The traditional process of collecting and interpreting geological data took months of manual labour. Generative models transform terabytes of historical unstructured reports, old maps, and field journals into standardised digital datasets within a few hours.
Next-generation platforms use algorithms to identify hidden patterns and weak signals in large arrays of geophysical and geochemical data. Neural networks construct probabilistic 3D block models of metal grade distribution, optimising the planning of exploration drilling. In doing so, the concept of the ‘geologist in the control loop’ (Human-in-the-Loop) is realised: AI does not replace the human, but removes up to 80% of the routine data-cleansing work, allowing the specialist to test many times more hypotheses.
3.2. Mining Operations
In open-pit mining, automated flow management systems have become the industry standard. Software-defined autonomy platforms allow dump trucks to travel without drivers, optimising fuel consumption by 10–15% and reducing wear on large-diameter tyres.
The scale of global deployment is impressive: according to GlobalData, by July 2025, 3,832 autonomous dump trucks were in operation at open-pit mines worldwide. China leads with 2,090 vehicles (53% of the global fleet), followed by Australia, Canada, and Chile. In April 2026, Komatsu commissioned its 1,000th ultra-class autonomous haul truck fitted with the FrontRunner system, becoming the first original equipment manufacturer (OEM) to reach this milestone. Caterpillar, for its part, has set a target of bringing over 2,000 autonomous vehicles into its fleet by 2030, including actively expanding the use of the technology at smaller-scale quarries and open pits.
In underground conditions, where there is no GPS signal, AI solves navigation tasks using simultaneous localisation and mapping (SLAM) technology based on LiDAR. Autonomous drilling rigs and load-haul-dump (LHD) machines operate in high-hazard zones, while operators are located in comfortable remote operations centres hundreds of kilometres from the face.
3.3. Mineral Processing and Beneficiation
A processing plant is an extraordinarily complex system with hundreds of variables. Machine learning algorithms continuously analyse the particle size distribution of ore on the conveyor using computer vision. If material that is too coarse or too hard arrives at the mill, the AI pre-emptively adjusts the feed rate and water pressure.
In flotation processes, neural networks analyse the colour, size, and movement speed of froth bubbles on the surface of flotation cells, automatically regulating reagent consumption. This makes it possible to increase recovery of the valuable component by even 0.5%, which at the scale of a large processing facility generates millions of dollars of additional profit per year whilst minimising the environmental footprint.
4. Regional Analysis
4.1. Central Asia: Kazakhstan as a Regional AI Hub
The Republic of Kazakhstan officially declared 2026 the Year of Digitalisation and Artificial Intelligence. As part of the national strategy, the country has established a Ministry of Artificial Intelligence and Digital Development, created the national AI centre Alem.AI (located on the EXPO site in Astana; opened in October 2025), and commissioned the Alem.Cloud supercomputing cluster — the largest supercomputing cluster in Central Asia, which has entered the global TOP500 ranking. Presight AI (a subsidiary of G42, UAE) is participating in the situational centre project at Alem.AI and in the implementation of the Astana Smart City initiative, but is not a partner in the supercomputing infrastructure.
The flagship of industrial AI deployment in the region is the international mining and metallurgical group Eurasian Resources Group (ERG). The economic effect from deploying proprietary digital tools and AI solutions at ERG’s enterprises in Kazakhstan for the full year 2025 exceeded $111 million USD. Systems development is carried out by the group’s dedicated IT arm — BTS (Business & Technology Services) — which has deployed technologies across three areas:
• Computer Vision: A real-time video analytics system monitors conveyor loading levels, assesses the quality of finished products, and tracks personnel health and safety compliance. At the Aksu Ferroalloy Plant, an upgraded operations control centre uses a full-scale digital twin of Smelting Shop No. 4, allowing engineers to conduct virtual walkthroughs and instantly identify deviations.
• Robotic and Autonomous Equipment: AI is used for precise calculation of the cost of individual production stages, energy consumption optimisation, and end-to-end mine planning.
• Corporate Integration Platforms: All maintenance and operational processes are digitised within a unified qollab ecosystem, where AI assigns work orders, creates loading schedules for maintenance crews, and forecasts equipment failures based on predictive analysis.
The flagship project in the autonomous haulage segment has been the Vostochny coal open pit: ERG’s driverless dump trucks had transported over 2 million tonnes of rock by the beginning of 2026, completing 17,000 trips and covering over 68,000 km, operated via a private 5G network provided by Kazakhstani operator Kcell. ERG became the first company in Kazakhstan to deploy driverless trucks in commercial operation; by 2027, the group plans to scale up the volume of material moved by autonomous vehicles to 115 million tonnes.
4.2. Western and Northern Europe: Sustainable Development and Monitoring
In the European Union, the focus has shifted towards maximum environmental sustainability, safety, and deep geosphere data analytics. A prime example is the deployment of comprehensive wireless monitoring ecosystems (developed by companies such as Senceive and the European SensAI Mining initiative).
These systems use distributed sensor networks with edge computing elements:
• Open-Pit Slope Stability Monitoring: InfraGuard-class instruments record micro-movements in the ground, filter out false environmental noise, and send early warnings of landslide risks.
• Tailings Facility Monitoring: AI analyses pore water pressure and the structural integrity of dams, preventing breaches and minimising the risks of environmental disasters.
• Intelligent Underground Monitoring: Deformation and convergence sensors in mine workings allow roof collapses to be predicted well before any visual signs appear.
In parallel, the market for specialist software is developing rapidly in Europe. Approximately 90% of mergers and acquisitions (M&A) in the mining technology sector involve companies specialising in sensors and software with embedded machine learning.
5. AI Government Regulation and Its Impact on the Workforce (EU, USA, China)
The period 2026–2031 marks a transition to an era of strict sovereign AI regulation, which is directly transforming the map of scarce professions.
5.1. European Union: A Stringent Compliance Model
The EU Artificial Intelligence Act (EU AI Act), being phased in from August 2024, has created the world’s most stringent regulatory environment. An important clarification: in May 2026, the EU reached a preliminary political agreement to postpone the full compliance deadline for high-risk AI systems (Annex III, including HR applications) from 2 August 2026 to 2 December 2027, as part of the ‘Digital Omnibus’ package. Requirements relating to prohibited practices (emotional recognition in the workplace, etc.) came into force in February 2025.
• Regulatory Context: Any AI systems used for personnel management (CV screening, KPI assessment), as well as systems for monitoring worker behaviour at hazardous sites, are classified as ‘High-Risk’.
• Workforce Impact: Explosive demand has emerged for AI Model Auditors and Compliance Engineers. Traditional HR directors are now required to have a level of AI Literacy and an understanding of the principles of explainable AI (XAI) in order to legitimately defend algorithm-driven decisions before trade unions.
5.2. USA: Critical Infrastructure Cybersecurity and Critical Supply Chains
The US strategy is built around protecting critical information infrastructure (CII) and accelerating the extraction of critical minerals.
• Regulatory Context: Under White House executive orders and NIST directives, AI solutions in the extractive sector are viewed through the lens of national security. Particular attention is paid to protecting against cyberattacks on geographic information systems and autonomous transport.
• Workforce Impact: Mine Cyber-Physical Security Architects and Edge Computing Security Engineers have become critically sought after. Chief Information Officers (CIOs) are required to have a deep knowledge of cyber-resilience standards such as the NIST AI Risk Management Framework.
5.3. China: Sovereign Algorithm Control and End-to-End Robotisation
China is demonstrating a model of total state control combined with rigorous directive planning for industrial modernisation.
• Regulatory Context: The Cyberspace Administration of China (CAC) requires mandatory state registration of all industrial algorithms. A five-year plan is in place for the full automation of coal and iron ore mines. The use of foreign ML libraries within the perimeter of strategic enterprises is prohibited.
• Workforce Impact: A vast domestic market has been created for Geoinformation Agent Developers and Digital Twin Engineers working exclusively on the Chinese technology stack (Baidu Ernie, Huawei Pangu). The training of engineering personnel is strictly standardised under the concept of ‘Smart Mines’.
6. The Economics of Transformation: Reducing Labour and Production Costs
The deployment of artificial intelligence is changing the traditional structure of human resource costs through three key economic mechanisms:
1. Skill Compression
The integration of multimodal AI assistants reduces the time required for complex engineering tasks by 15–50%. AI narrows the gap between junior specialists and experts. Less experienced employees, supported by AI agents, begin to perform senior-level tasks without any loss of quality. This sharply reduces the ‘talent premium for scarce experience’ that companies are forced to pay in an overheated labour market.
1. Geographical Arbitrage and the Elimination of Rotational Costs
Relocating management functions to remote operations centres (DCOs/ROCs) allows personnel to be hired on standard urban terms. Companies fully eliminate or reduce by 35–40% the associated costs: maintaining rotational camps, helicopter logistics, enhanced medical insurance, and statutory allowances for working in extreme climatic conditions.
1. Elimination of Operational Micro-Downtime
The human factor causes cyclical losses (shift changes, meal breaks, reduced concentration). Autonomous complexes under AI control operate 24/7, which increases equipment utilisation by 10–15%. The per-unit cost of human labour embedded in each tonne of rock moved falls in proportion to the rise in continuous equipment productivity.
Transformation of OPEX to CAPEX and Reduction in AISC
The payroll (labour costs), which at traditional mines accounts for up to 30–40% of operating expenditure (OPEX), will fall to 18–22% by 2031. These costs will partially shift into the category of technological OPEX (licence payments) and CAPEX (procurement of edge servers and robotic complexes). Digital infrastructure, unlike people, is not subject to wage inflation and social risks.
Through the end-to-end application of AI agents, the All-In Sustaining Costs (AISC) per ounce or tonne of finished metal will fall by an average of 15–22% by 2031, allowing high margins to be maintained even when processing low-grade ores.
7. Forecast of Workforce Structure and Requirements (2026–2031)
7.1. Mathematical Basis for the Employment Transformation
To assess changes in the structure of working hours for engineering and technical personnel (T_total), a model is applied that separates time spent on routine operations (T_routine) and expert activity (T_expert):
T_total = T_routine + T_expert
The deployment of multimodal AI agents leads to an exponential reduction in the time spent on routine operations, described by the automation coefficient α, which depends on the digital maturity of the enterprise:
T_routine(t) = T_routine(0) × e^(−αt)
The freed-up time is redirected towards expert analysis. To decide whether to replace human labour with AI systems, financial departments evaluate the economic efficiency coefficient of automation (E_auto):
E_auto = (C_human × P_human) / (C_AI + C_verify)
Where:
• C_human — the total cost of employing a person per unit of time (payroll, logistics, health and safety).
• P_human — the index of baseline human productivity, accounting for downtime.
• C_AI — the cost of operating AI infrastructure (hardware depreciation, licences).
• C_verify — the cost of the expert auditor’s labour in exercising oversight of AI decisions (Human-in-the-Loop).
By 2031, due to falling computing costs, C_AI will decrease by an average of 12–15% per year, making automation economically advantageous (E_auto > 1) even in regions with historically cheap labour.
7.2. Top 10 Professions of the Future (2026–2031)
2. Data Geologist: A specialist at the intersection of classical geology and Big Data. Responsible for preparing and structuring geological information for ML models.
3. Geoenvironment Digital Twin Engineer: An operator of dynamic AI models of ore deposits, linking sensor data from open pits with a 3D mine model.
4. Autonomous Transport Systems Controller: An operations centre specialist coordinating the operation of driverless dump trucks, drilling rigs, and drones.
5. Edge AI Engineer: An IT engineer who maintains models directly on the onboard computers of heavy machinery.
6. Intelligent Ore Sorting Systems Operator: A processing engineer who manages the parameters of neural networks that recognise ore on conveyor belts using spectral characteristics.
7. AI Model and Algorithm Auditor: An expert who verifies decisions for ‘hallucinations’ and compliance with physical and geological reality.
8. Environmental AI Monitoring Engineer: A specialist who manages systems for monitoring carbon footprint, emissions, and the condition of tailings facilities using machine learning.
9. Geoinformation Agent Developer: An IT specialist who configures LLM and multimodal models to the specifics of particular deposit types.
10. Remote Underground Machine Operator: A new type of skilled worker who operates underground loaders and continuous miners from a remote urban office.
11. Mine Cyber-Physical Security Architect: A specialist in protecting automated control systems and the enterprise’s edge networks from external attacks.
7.3. Disappearing and Transforming Professions by 2031
• Cartographic Technicians and Draughtspeople: Fully replaced by generative AI.
• Dump Truck Drivers and Drillers at Open Pits: Numbers will fall by 70–80% due to the transition to driverless fleets.
• Mine Surveyors (Ground-Based): Will transition to the role of unmanned aerial vehicle (UAV) and laser scanner operators.
• Manual Sample Control Laboratory Technicians: Will give way to in-stream express analysis embedded in the processing plant’s production flow.
8. Impact on HR Departments
The transformation of HR departments is radical in character. The main changes include:
• Use of Specialist AI Platforms: To find rare interdisciplinary specialists, HR is transitioning to specialist platforms. Algorithms automatically match an applicant’s specific skill set to the vacancy profile, carrying out automatic data import and predictive scoring.
• Managing the Lifelong Learning Concept: The primary task is no longer dismissing old employees, but reskilling them (retraining). HR departments are creating internal digital academies to improve the digital literacy of workers and engineers.
• Transition to T-Shaped Competency Matrices: Assessment is shifting towards identifying skills where the horizontal bar represents broad interdisciplinary knowledge and soft skills, and the vertical bar represents deep expertise in a core discipline.
9. Practical Recommendations for Stakeholders
9.1. T-Shaped Competency Matrix for Professionals
To remain in demand, mining professionals must build a balanced skills portfolio:
Core Engineering Skills (Hard Skills)
Digital Competencies (AI Skills)
Soft Skills
Geology, processing, mine surveying
Understanding the principles of ML and Edge AI
Systems and critical thinking (verifying AI conclusions)
Knowledge of the physical and mechanical properties of rock
Working with digital twins and GIS
Cross-functional communication
Understanding industrial safety requirements
AI Literacy and basic data analysis
Adaptability and capacity for rapid retraining
9.2. Strategy for Mining Companies
• Data Standardisation: Before beginning AI deployment, a comprehensive data audit must be carried out, eliminating information silos.
• Economically Justified Pilots: Launch AI projects with a clearly measurable economic effect (ROI).
• Reskilling Budget: When procuring new digital software, budget no less than 30% of funds directly for personnel training and adaptation. If internal training lags behind the rate of automation, a technology gap emerges, leading to inefficient use of expensive IT infrastructure alongside falling production metrics.
9.3. Transformation of the Academic Sector
Mining universities and colleges must urgently revise their curricula, embedding compulsory modules in machine learning, big data analysis, unmanned systems management, and the fundamentals of cybersecurity for cyber-physical systems within traditional degree programmes.
10. Conclusion
Artificial intelligence will definitively transform the mining industry between 2026 and 2031 from a manual, heavy industry into a high-technology cyber-physical sector. The total headcount at large holding companies will fall by an average of 20–25% by 2031; however, expenditure on the remaining highly qualified personnel will rise. AI will also lower the barrier to market entry for junior and service companies: small teams of 10–15 specialists, armed with AI agents, will be able to carry out volumes of work that previously required entire institutes. The winners in this technological race will be those companies that are able to build a synergy between advanced AI algorithms and the unique expert experience of their human capital.
11. Sources and Primary References
12. Recent Advances and Future Perspectives of AI-Based Mineral Exploration — MDPI Minerals
13. Machine Learning Approaches for Real-Time Mineral Classification and Educational Applications — MDPI Applied Sciences
14. Digital Twins and Enabling Technology Applications in Mining — IEEE Xplore
15. Time-Space-Quantity-Energy Coupling in Intelligent Caving Mines — MDPI Minerals
16. The Evolution of Machine Learning in Large-Scale Mineral Prospectivity Prediction — MDPI Minerals
17. Integration of machine learning with complex industrial mining systems for reduced energy consumption — PMC/Nature
18. Mine Management Optimisation in the Era of AI and Advanced Analytics — MDPI Mining Special Issue
19. Computer Vision and Machine Learning in Mining Technology — MDPI Applied Sciences Special Issue
20. New machine learning tools uncover hidden mineral resources in complex terrains — European Commission CORDIS (MultiMiner Project)
21. Digital Twins for Mine Safety and Infrastructure Monitoring — PMC open access research
22. Artificial Intelligence (AI) in Mining Market Report: Trends and Forecasts — SNS Insider Market Research
23. Copper in the Age of AI: Strategic Implications for Global Supply Chains — S&P Global Special Report (January 2026)
24. Machine learning applications in minerals processing: A review — GlobalData — Development of Autonomous Trucks in Mining (2025)
25. AI in Mining Market Report 2024-2032 — SNS Insider
26. Stanford AI Index Report 2026 — Stanford Institute for Human-Centered AI (hai.stanford.edu)
27. Tracking the Trends: The top 10 issues shaping the future of mining and metals — Deloitte Insights
28. Rock Solid AI: How Digital Tools Are Unearthing a New Era of Mining Exploration — Cleantech Group (2025)
29. Development of Autonomous Trucks in the Global Mining Sector (2025) — GlobalData Mining Intelligence (2025)
30. Artificial Intelligence in Mining Market Size, Share & Industry Analysis — Grand View Research (grandviewresearch.com)
31. Mining’s top ten ESG trends for 2026: Verification and Transparency — Mining.com (2026)
32. ERG heralds ‘Year of Digitalisation and AI’ as new programmes start paying off — International Mining (February 2026)
33. Komatsu becomes first OEM to commission 1,000 ultra-class autonomous haul trucks — IVT International (April 2026)
34. EU AI Act Update: Timeline Relief, Targeted Simplification, and New Prohibitions (Digital Omnibus, May 2026) — Inside Privacy / Gibson Dunn (2026)
Kazakhstan’s Minister of Science and Higher Education Sayasat Nurbek has issued a pointed challenge to the European Union, arguing that Brussels’ €12 billion Global Gateway package for Central Asia contains a fundamental strategic blind spot: every euro is directed at what can be extracted from or moved across the region, with nothing allocated to what can be created with it.
Writing in an opinion piece, Nurbek welcomed the EU’s most ambitious opening to Central Asia in a generation — the Samarkand summit, the critical raw materials declaration, the Middle Corridor investment — but argued that treating Kazakhstan purely as a deposit and transit route risks replicating in the research domain exactly the dependency trap the EU says it wants to escape in critical minerals. “A partnership that imports Kazakh lithium while ignoring Kazakh laboratories repeats, in the research domain, exactly the dependency trap the EU says it wants to escape,” he writes.
The minister argues Kazakhstan brings more to the table than Brussels currently assumes. The country has overhauled its research infrastructure over three years with a new Law on Science and Technological Policy, digitalised competitive research funding, expanded open science, and a legally binding commitment to raise R&D spending to 1% of GDP by 2029. Nearly half of Kazakhstan’s researchers are under 40 — a demographic profile most EU research systems cannot match. Approximately 40 foreign university partnerships now operate on Kazakhstani soil, including Cardiff University, Heriot-Watt, and European institutions from France, Italy and Germany.
On artificial intelligence, Nurbek says the gap between perception and reality is widest. Kazakhstan’s national supercomputer Alem.cloud runs on NVIDIA H200 GPUs and is the largest computing cluster in Central Asia, supporting a nationally trained large language model and one of the world’s largest sovereign ChatGPT Edu agreements. “This is sovereign compute of a kind most EU member states do not possess,” he writes.
The minister frames Kazakhstan’s active research priorities — green transition, critical raw materials, water security, climate adaptation, AI and life sciences — as directly aligned with the EU’s own agenda, pursued from a geography offering field conditions and data Europe cannot reproduce: the Caspian, the steppe and the glaciers of the Tien Shan. He also points to Kazakhstan’s track record operating the International Science and Technology Centre in Astana under governance standards comparable to Horizon Europe requirements.
The specific ask is concrete: association to Horizon Europe and its successor framework — the same structured route already available to the UK, Canada and New Zealand — alongside two-way researcher mobility, shared research infrastructure access, functioning technology transfer mechanisms and a seat in joint agenda-setting.
“Research association is not a soft add-on to the Global Gateway,” Nurbek concludes. “It is what turns a supply deal into a development partnership.”
The Future of Green Steelmaking in Europe (Part I)
Steel might not always make the list of “critical raw materials,” but it’s absolutely critical to Europe’s future – supporting everything from wind turbines to transport infrastructure. Without steel, no civilisation! In this Special Raw Matters Episode on “The future of green steelmaking in Europe”, the speakers unpack why decarbonising steel matters so much, and what it will take to get there.
The conversation features Adolfo Aiello, Deputy Director General at The European Steel Association (EUROFER), alongside Raw Matters regular co-host Peter Tom Jones and guest co-host Prof. Bart Blanpain (SIM² KU Leuven & expert in steelmaking).
The episode explores the different routes towards climate-neutral steelmaking, while also discussing the business case for green steel in today’s world of Fortresses, where state subsidies and export dumping are common place. Will CBAM and ETS save Europe?
“Minerals, Missiles and Megawatts: Europe’s Strategic Vulnerability”. A new Raw Matters podcast with Alberic Mongrenier, Julia Poliscanova and Peter Tom Jones, on the Mineral Security Trap and why Europe can’t afford naivety.
SUMMARY
In Episode #6 of RAW MATTERS, hosts Julia Poliscanova and Peter Tom Jones speak with Albéric Mongrenier, Executive Director of the European Initiative for Energy Security (EIES). Together, they explore how critical raw materials, energy security, cybersecurity, and military demand are becoming tightly interlinked in today’s unstable geopolitical landscape.
The conversation examines how CRMs underpin both the clean‑energy transition – from wind turbines and batteries to electrolysers – and the defence sector, including F‑35 fighter jets, drones and missile systems. Albéric also highlights a growing blind spot in Europe: the cybersecurity risks created by widespread dependence on Chinese inverters and digital components in solar panels, wind turbines, EVs and grid infrastructure. This reliance gives external actors potential leverage over Europe’s electricity systems, from data harvesting to the theoretical ability to trigger grid‑level disruptions. As Albéric notes, Europe remains surprisingly naïve about these vulnerabilities.
The episode further contrasts the strategic responses of the US and EU, from the Trump-led (aggressive) top-down mineral partnerships and state capitalist measures to Europe’s (timid) efforts to strengthen its energy, digital and military resilience.
Albéric Mongrenier
Albéric serves as Executive Director of EIES, the European Initiative for Energy Security, where he develops and builds support for national and supra-national policies that drive energy and national security across the European continent. Albéric is an energy policy expert with over a dozen years of experience at the intersection of energy and security.
RAW MATTERS is your podcast about the critical minerals that determine our common future. Hosted by Peter Tom Jones (Director SIM2 KU Leuven) and Julia Poliscanova (she/her) (Senior Director at T&E) and directed by Stijn van Baarle, the podcast brings together leading voices from around the world.
Global commodity trading and energy group Mercuria has officially opened a regional office in Astana, establishing a permanent platform for its expanding cooperation with Kazakhmys, Kazakhstan’s largest copper producer, with a focus on production modernisation, technology transfer and workforce development.
The opening ceremony was attended by Kazakhmys Supervisory Board Chairman Nurmukhambet Abdibekov, Mercuria co-founder and CEO Marco Dunand, Head of Central Asia and the Caspian Region Timur Suleimenov, and Head of Kazakhstan Aktan Abdykerim.
Abdibekov described the permanent Astana presence as a significant boost to long-term cooperation, noting that Kazakhmys is actively pursuing production modernisation and the introduction of environmentally friendly technologies. “Partnership with Mercuria will allow us to attract advanced global expertise to improve the efficiency of our enterprises and, equally importantly, create new opportunities for the professional development of our employees,” he said.
Dunand said Mercuria’s goal was to invest in technology transfer and human capital development. “Mercuria is ready to share our global experience in order to help the region unlock its industrial potential based on the principles of sustainable development,” he said.
The cooperation spans operational efficiency improvements, advanced technological solutions, production digitalisation and the enhancement of environmental and industrial standards. A particular emphasis has been placed on knowledge transfer programmes through which Kazakhstani specialists and young professionals will receive training in areas currently in short supply domestically, including global risk management, compliance, complex supply chain management and project financing in the industrial sector.
The two companies also plan to expand social investment in the mining regions and single-industry towns where Kazakhmys operates, with joint initiatives targeting the modernisation of local educational infrastructure, technical education for young people and financing of socially significant projects.
Turkish-Dutch mining group CoreX Holding is targeting a significant expansion of the resource base at its Manka gold deposit in East Kazakhstan, with plans to more than double confirmed resources from 195,000 ounces to over 400,000 ounces through a second phase of exploration drilling, while beginning underground mining operations this year.
According to the company’s 2025 annual report, CoreX completed a comprehensive underground drilling programme at Manka including 10 additional holes totalling 2,000 metres in 2025, bringing the total drilling since acquiring exploration rights to approximately 5,000 metres. The programme identified approximately 340,000 ounces of potential resources, with 195,000 ounces confirmed through adit clearance and reserve definition in the first exploration phase. A second phase planned for 2026 will include 6,000 additional metres of drilling, expected to push total project resources beyond 400,000 ounces.
Mining is scheduled to begin in 2026 using underground methods including sublevel stoping and cut-and-fill mining, with production planned to continue for nine years. Annual output is targeted at up to 187,000 ounces of gold — a significant scale for a single underground operation.
The Manka deposit has a century-long history, having been discovered in 1925. Soviet-era mining between its discovery and 1954 extracted 300,000 tonnes of ore at an average grade of 12.24 grams per tonne, yielding 3.6 tonnes of gold. The deposit is located in a geographically sensitive border area near the intersection of Russia, Mongolia and China.
CoreX Holding’s Kazakhstan portfolio also includes the Voskhod Chrome operation in Aktobe Region, Altay Polymetals in Karaganda Region and the planned Qazaq Soda ash plant in Taraz.
Современная глобальная экономика переживает беспрецедентный структурный сдвиг, обусловленный переходом к низкоуглеродным источникам энергии, тотальной цифровизацией и масштабным внедрением технологий искусственного интеллекта. В основе этой трансформации лежит экспоненциальный рост спроса на критически важные сырьевые материалы (Critical Raw Materials, CRM) — литий, кобальт, медь, графит, сурьму, вольфрам и редкоземельные элементы (РЗЭ). По расчетам Международного энергетического агентства (МЭА), для достижения глобальных климатических целей к 2040 году мировой спрос на литий должен увеличиться в сорок раз, а на редкоземельные элементы — в три-семь раз. (1) Медь, вольфрам и графит становятся центральными элементами в производстве аккумуляторных батарей, модернизации энергосистем, выпуске микрочипов и создании передовых систем вооружений. (3)
Однако существующая архитектура глобальных цепочек поставок характеризуется крайней степенью монополизации, что формирует критические риски для экономической и национальной безопасности стран Запада и их азиатских союзников. На сегодняшний день Китай контролирует около 60% мировой добычи критических минералов и более 85% глобальных мощностей по их переработке и рафинированию. (4) Высокая концентрация перерабатывающих мощностей в одной юрисдикции превратила рынок стратегического сырья в инструмент геополитического влияния. В 2023 году Пекин ввел экспортные ограничения на галлий, германий и графит, а в 2024 году внедрил новые правила управления редкоземельными элементами. 6 Кульминацией этой тенденции стало введение с 15 сентября 2024 года жесткого экспортного контроля на сурьму и технологии золото-сурьмяной плавки, что привело к двукратному росту цен на этот металл, критически важный для оборонной и полупроводниковой промышленности. (4)
В условиях обострения системного соперничества Европейский Союз, США, Канада, Япония, Южная Корея и Турция инициировали форсированный поиск альтернативных ресурсных баз. В этом контексте регион Центральной Азии (Казахстан, Узбекистан, Таджикистан, Кыргызстан, Туркменистан) и Южный Кавказ (Армения, Азербайджан) приобрели статус ключевого геоэкономического фронтира. Центральная Азия обладает колоссальным ресурсным потенциалом: на нее приходится 38,6% мировых запасов марганцевой руды, 30% хрома, 20% свинца, 13% цинка, а также значительные доли глобальных запасов алюминия, меди, кобальта и молибдена. (3)
Тем не менее, исторически сложившаяся модель недропользования в регионе страдает от глубокого структурного дисбаланса. Около 70% всего критического минерального сырья Центральной Азии в настоящее время экспортируется в Китай в виде необработанной руды или первичного концентрата. (10) Присутствие китайского капитала доминирует: в регионе реализуется 25 активных китайских горнодобывающих проектов, что в пять раз превышает совокупное количество проектов европейских компаний. (10) Такая экспортно-сырьевая модель лишает страны региона львиной доли добавленной стоимости, оставляя за ними лишь экологические издержки экстракции.
Данное исследование посвящено комплексному анализу процессов расширения партнерских отношений государств Центральной Азии и Южного Кавказа с Турцией, Европой, Северной Америкой и технологическими лидерами Азии (Японией и Кореей). Основной фокус направлен на изучение механизмов перехода от простой добычи сырья к созданию интегрированных цепочек добавленной стоимости — от геологоразведки с применением ИИ до глубокой переработки и производства высокотехнологичных прекурсоров, а также на оценку роли новых логистических коридоров в обеспечении устойчивости глобальных поставок.
Ресурсный потенциал и трансформация национальных стратегий недропользования
Государства макрорегиона осознают уязвимость положения сырьевого придатка и активно реформируют национальные стратегии, стремясь капитализировать растущий геополитический спрос на свои ресурсы. Каждая из стран формирует уникальную нормативную и инвестиционную среду для привлечения технологических партнеров.
Казахстан: Системообразующий игрок и переход к высоким переделам
Республика Казахстан обладает наиболее масштабным и диверсифицированным горно-металлургическим комплексом в регионе, генерирующим около 17% ВВП страны. (12) По официальным оценкам Сената, совокупный потенциал казахстанских недр достигает беспрецедентной суммы в 46 триллионов долларов.10 Геологическая база страны позволяет экспортировать 21 из 34 материалов, официально признанных Европейским Союзом критически важными, и уже сегодня производит 19 из них, включая медь, кобальт, вольфрам и литий. (3) Из 384 разведанных в Центральной Азии месторождений редкоземельных металлов 160 находятся на территории Казахстана.9 Страна также удерживает абсолютное лидерство на рынке урана, обеспечивая 39% мировых поставок в 2024 году. (3)
Стратегический вектор развития отрасли, артикулированный президентом Касым-Жомартом Токаевым, заключается в форсированном переходе к производству продукции с высокой добавленной стоимостью. (3) Власти Казахстана выделили четыре приоритетных кластера для развития глубокой переработки: аккумуляторные материалы, компоненты для полупроводниковой промышленности, жаропрочные сплавы для авиации и технологии переработки постоянных магнитов. (13) Для стимулирования инвестиций в эти сектора введен в действие новый Налоговый кодекс, который прямо поощряет инвесторов, внедряющих технологии глубокой переработки сырья, через установление благоприятного режима роялти. (10)
Катализатором новой волны инвестиционного интереса стали недавние открытия в сфере добычи аккумуляторных металлов. В 2024 году Корейский институт геонаук и минеральных ресурсов (KIGAM) в рамках межправительственного сотрудничества обнаружил в Восточном Казахстане (на месторождении Бакенное) залежи лития, стоимость которых оценивается в 15,7 миллиарда долларов.11 Эти участки ранее разрабатывались в советский период для добычи тантала, однако современные корейские технологии позволили выявить колоссальный литиевый потенциал. (14) В ответ на это открытие правительство Казахстана утвердило Комплексный план развития отрасли редких и редкоземельных металлов до 2028 года и выделило около 500 миллионов долларов США на проведение масштабных геологоразведочных работ, включающих сейсморазведку и создание современного геологического кластера в Астане, с целью расширения изученности территории до 2,2 миллиона квадратных километров. (3)
Узбекистан: Форсированная индустриализация и технологические кластеры
Узбекистан, традиционно опиравшийся на добычу золота и углеводородов, совершает стремительный разворот в сторону критических минералов, позиционируя себя как будущий индустриальный хаб региона. Страна обладает 11-ми по величине в мире запасами меди, а горнодобывающий сектор формирует 8% ВВП. (3) В недрах республики выявлено 87 месторождений редкоземельных элементов (9), а также значительные запасы лития, рения, теллура, германия и вольфрама. (9) По заявлениям руководства страны на Ташкентском международном инвестиционном форуме 2025 года, общая стоимость резервов критических минералов Узбекистана оценивается в 3 триллиона долларов. (16)
Для монетизации этого богатства в марте 2025 года президент Шавкат Мирзиёев анонсировал запуск амбициозной программы стоимостью 2,6 миллиарда долларов. (9) Инициатива охватывает 76 проектов, направленных на добычу и переработку 28 видов стратегических металлов, включая титан, ванадий (ключевой элемент для ядерных реакторов) и литий.9 Узбекская стратегия классифицирует минералы на три функциональные группы: бюджетообразующие (золото, серебро, медь, уран), промышленные металлы и стратегические минералы будущего. (18)
Конкурентным преимуществом Узбекистана становится агрессивная фискальная политика. Иностранным инвесторам, готовым реализовать проекты полного цикла — от разведки до глубокой переработки и выпуска конечной высокотехнологичной продукции, — предоставляются 10-летние налоговые каникулы по рентным платежам. (16) Для локализации этих производств формируются специализированные технопарки в Ташкенте и Самарканде (16), а государственная компания “Узбекистанский технологический металлургический комплекс” (ТМК) планирует открытие уникального научно-технического центра инновационных технологий переработки. (11)
Таджикистан и Кыргызстан: Монополия на сурьму и инфраструктурные барьеры
Геоэкономическое значение Таджикистана и Кыргызстана резко возросло на фоне введенных Китаем экспортных ограничений. Обе страны обладают уникальными запасами сурьмы. Кыргызстан концентрирует 13% мировых резервов этого металла. (4) Таджикистан, в свою очередь, является вторым по величине производителем сурьмы в мире после Китая, обеспечивая в разные годы от 15% до 25% мировой добычи. (4) Кроме того, горный ландшафт Таджикистана скрывает более 600 задокументированных месторождений примерно 50 видов минералов, включая свинец, цинк, медь и марганец (11% мировых доказанных запасов) (18), а недавние геологоразведочные работы 2024 года выявили 15 новых месторождений редких металлов, германия и лития. (9)
Однако развитие этих стран сдерживается острой нехваткой перерабатывающих мощностей, что приводит к формированию “ловушки добавленной стоимости”. Так, Таджикистан экспортирует 78% добываемой сурьмы в Китай для рафинирования. (4) Разрыв в ценах между необработанным рудным концентратом и рафинированным металлом (или изделиями из него) достигает пятикратного размера, что лишает национальную экономику значительных доходов. (16) Схожая ситуация наблюдается в Кыргызстане, где значительная часть лицензий исторически контролировалась китайскими компаниями. (5)
Для преодоления этой зависимости Кыргызстан официально утвердил Национальную стратегию по критическим минералам, сформировав реестр из 22 стратегических элементов, включая классические цветные металлы (медь, алюминий) и нишевые материалы (бериллий, торий, цирконий, РЗЭ). (18) Правительство также инициировало снятие многолетнего моратория на разведку и добычу урановых и ториевых месторождений для стимулирования притока капитала. (11) Особое внимание уделяется разработке гигантского титанового месторождения Кызыл-Омпол (запасы руды оцениваются в 260 млн тонн), переработка сырья с которого может осуществляться в кооперации с казахстанским Усть-Каменогорским титано-магниевым комбинатом, что создает прецедент внутрирегиональной цепочки добавленной стоимости. (4)
Туркменистан, экономика которого традиционно ориентирована на экспорт природного газа, обладает колоссальным, но слабо изученным потенциалом в сфере критических минералов. На территории страны зафиксировано более 200 месторождений, однако в активной разработке находятся лишь единицы. (18) Особый стратегический интерес для мировых рынков представляют ресурсы залива Гарабогазкёл. Концентрация лития в местных рассолах достигает 15–20 мг/л, что существенно превышает среднемировые показатели и открывает уникальные перспективы для развертывания технологий низкозатратной прямой экстракции лития (DLE). (18) Помимо лития, Туркменистан обладает шестыми по величине в мире запасами йода и брома, а также значительными ресурсами калийных солей, стронция и боратов, критически важных для агрохимической промышленности и производства высокотехнологичного стекла. (18)
Армения и Азербайджан: Горнорудные активы и транзитная геополитика
Страны Южного Кавказа играют двойную роль в новой ресурсной архитектуре: как самостоятельные поставщики сырья и как критически важные логистические узлы. Горнодобывающий сектор является стержнем экономики Армении, формируя около 6,8% государственных доходов и обеспечивая порядка 30% всего экспортного объема страны. (21) Армения стабильно входит в десятку крупнейших мировых производителей молибдена, обеспечивая до 4% глобальных поставок, и располагает крупными запасами меди и золота. (22) Индустрия базируется на восьми крупных действующих рудниках, среди которых выделяются Зангезурский медно-молибденовый комбинат (ZCMC) и месторождение Сотк, а в 2026 году ожидается запуск крупного золоторудного проекта Амулсар. (22)
Азербайджан, помимо своей доминирующей роли в энергетическом секторе, развивает добычу меди и кобальта, запасы которых сосредоточены в том числе на территории Нахичеванской Автономной Республики. (25) Однако главная стратегическая ценность Азербайджана и Армении в контексте критических минералов заключается в их географическом положении. Эти государства формируют безальтернативный сухопутный мост, связывающий богатую ресурсами Центральную Азию с промышленными рынками Европы в обход санкционных режимов России и Ирана. (26)
Архитектура партнерств: Интеграция с глобальными технологическими центрами
Понимание того, что самостоятельный переход к глубокой переработке невозможен без масштабного трансфера технологий и привлечения длинных денег, подталкивает страны региона к активной диверсификации внешних связей. На смену монопольному влиянию Китая приходит сложная многовекторная дипломатия, вовлекающая капитал и компетенции Турции, Европейского Союза, Северной Америки, Японии и Южной Кореи.
Турция: Индустриальный симбиоз и технологический хаб
Взаимодействие тюркских государств Центральной Азии с Турцией претерпевает качественную трансформацию, переходя от культурно-исторической риторики к прагматичной экономической интеграции. (10) Турция целенаправленно формирует архитектуру, в которой она выступает не просто логистическим звеном Срединного коридора, а мощным промышленным хабом, связывающим добычу сырья в Азии с рынками сбыта в Европе. (10)
Собственный минеральный потенциал Турции оценивается в 3,5 триллиона долларов, а проект Бейликова является одним из крупнейших в мире месторождений редкоземельных элементов. (10) В рамках перехода к модели промышленной автономии Турция готовит запуск национальной горнорудной биржи в 2026 году и реализует масштабную программу глубокой переработки: от экспорта сырого бора к производству батарейных прекурсоров и редкоземельных магнитов. (10) Турецкие промышленные объединения, такие как Высший Горный Совет (TOBB) и Ассоциация горнопромышленников Турции (контролирующая 75% добычи в стране), выступают локомотивами этой экспансии. (10)
Масштабы инвестиционного присутствия Турции впечатляют. Общий объем инвестиционного сотрудничества с Казахстаном достиг 8 миллиардов долларов: реализовано около 100 проектов на 4 млрд долларов, и еще 50 проектов находятся в стадии реализации. (10) В мае 2026 года в ходе визита президента Р. Т. Эрдогана в Астану было подписано 13 новых соглашений на сумму свыше 920 миллионов долларов, что позволит создать более 3100 рабочих мест. (10) Примером практической интеграции служит деятельность турецких компаний: Miryıldız строит современный горно-обогатительный комбинат в Абайской области, Çelikler Holding развивает технологии углехимии, а компания Esan внедряет энергоэффективные решения. (10) Для ускорения этого процесса президент Казахстана инициировал создание специализированного совместного инвестиционного фонда для финансирования горнодобывающих проектов. (10) Аналогичная динамика наблюдается в Узбекистане (цель по товарообороту — 5 млрд долларов) и Кыргызстане, где турецкие инвестиции уже превысили 1,5 млрд долларов. (10)
Европейский Союз: Нормативное регулирование и финансовые интервенции
Для Европейского Союза диверсификация поставок критических минералов является экзистенциальным условием реализации “Зеленой сделки” (Green Deal) и сохранения конкурентоспособности автомобилестроения и технологического сектора. Принятый в 2024 году Акт о критически важном сырье (CRMA) устанавливает жесткий императив: к 2030 году ЕС не должен зависеть от одной третьей страны более чем на 65% в поставках любого стратегического материала на любом этапе его обработки. (1) Центральная Азия рассматривается Брюсселем как макрорегион, способный в перспективе удовлетворить до 40% европейских потребностей в стратегическом сырье. (1)
Стратегия ЕС строится на комбинации институционального финансирования, двусторонних меморандумов и стимулировании частного капитала:
1. Инфраструктурные фонды: В рамках глобальной инициативы Global Gateway Европейский Союз обязался инвестировать 12 миллиардов евро в проекты развития инфраструктуры, энергетики и торговли в Центральной Азии. (13) Для реализации положений CRMA Европейская комиссия идентифицировала глобальные стратегические проекты, требующие 5,5 млрд евро капиталовложений. (28)
2. Институциональное присутствие: Европейский инвестиционный банк (EIB) и Европейский банк реконструкции и развития (ЕБРР) агрессивно наращивают портфели. ЕБРР не только финансирует энергоэффективность, но и входит в акционерный капитал, как это произошло в августе 2024 года с приобретением 17,36% доли в казахстанском графитовом проекте Sarytogan Graphite. (5) Для упрощения финансирования банки открывают новые представительства в Ташкенте и других столицах. (13)
3. Дипломатия сырья: ЕС заключил Меморандумы о взаимопонимании (MoU) с Казахстаном и Узбекистаном, утвердив детальные “Дорожные карты на 2025–2026 годы”, направленные на развитие устойчивых цепочек поставок аккумуляторов и зеленого водорода. (1) Дополнительно реализуется план RESourceEU, предполагающий создание Европейского центра критического сырья в 2026 году и фокусирующийся на редкоземельных магнитах и оборонных материалах. (30)
4. Европейский корпоративный капитал: Индустриальные гиганты Европы переходят от намерений к конкретным контрактам. Немецкая компания HMS Bergbau AG утвердила инвестиции в размере 500 миллионов долларов в добычу и переработку лития в Восточном Казахстане.15 Во время визита канцлера Олафа Шольца в Узбекистан в сентябре 2024 года обсуждались проекты на сумму 9 млрд евро, а Алмалыкский ГМК заключил соглашение на 146 млн евро с немецким KfW Ipex-Bank на строительство медеплавильного завода. (33) Французская Orano расширяет добычу урана в партнерстве с Навоийураном (5), а британские компании активно исследуют золоторудный сектор Кыргызстана (проекты Chaarat Gold). (11)
Северная Америка (США и Канада): Инвестиционная мощь и институциональные диалоги
США и Канада рассматривают партнерство с Центральной Азией и Кавказом через призму национальной безопасности и технологического суверенитета. Соединенные Штаты формируют многоуровневую архитектуру вовлечения региона в западные цепочки поставок, вытесняя китайское влияние.
Институциональным ядром американской стратегии стал формат C5+1. В феврале 2024 года Вашингтон инициировал Диалог по критическим минералам C5+1 (C5+1 CMD), направленный на развитие геологоразведки и привлечение инвестиций в перерабатывающие мощности. (12) Кульминацией этого процесса стал саммит глав государств C5+1 в Белом доме в ноябре 2025 года. (12) В ходе саммита были анонсированы колоссальные договоренности: Узбекистан обязался инвестировать и закупить американских товаров на сумму свыше 100 миллиардов долларов в течение десятилетия (включая авиацию и критические минералы), а Казахстан подписал коммерческие соглашения на 17 миллиардов долларов. (37) Для финансового обеспечения этих процессов США задействуют Партнерство по безопасности минералов (MSP Finance Network), объединяющее ресурсы Корпорации по финансированию международного развития США (DFC) и Экспортно-импортного банка (EXIM). (38) DFC, в частности, прорабатывает выделение до 700 миллионов долларов на развитие крупнейшего вольфрамового месторождения в Казахстане. (39)
Особое внимание США уделяют устранению зависимости от китайской сурьмы. Столкнувшись с перспективой дефицита, американская компания Comsup Commodities Inc. уже инвестировала более 300 миллионов долларов в глубокую модернизацию Анзобского горно-обогатительного комбината в Таджикистане, стремясь замкнуть переработку сурьмы на локальном уровне и перенаправить потоки на Запад. (8) Внедряются и передовые технологии: таджикские ведомства заключили соглашения со Starlink для цифровой связи и используют правительственные ИИ-решения от Perplexity AI для оптимизации управления ресурсами. (43)
Канада, обладающая одной из самых развитых в мире экосистем горнодобывающей промышленности (расходы на геологоразведку внутри страны выросли до 2,1 млрд долларов в 2024 году 44), активно транслирует свой опыт в Центральную Азию. Биржи Торонто (TSX/TSXV) обеспечивают 36% мирового акционерного капитала в горнодобыче (11), выступая ключевой площадкой для привлечения средств в регион. Канадские компании непосредственно входят в проекты: Condor Energies в марте 2025 года получила лицензию на разведку твердых полезных ископаемых на 6800 гектаров в Казахстане (7), а Hayasa Metals совместно с Teck Resources реализует опционное соглашение на 15 млн долларов по разработке медно-молибденового проекта Варденис в Армении. (23)
Япония и Южная Корея: Геологоразведка и технологический суверенитет
Для технологических гигантов Восточной Азии, критически зависящих от импорта полупроводниковых и аккумуляторных материалов, диверсификация поставок является вопросом выживания промышленности. Обе страны делают ставку на экспорт передовых геологических технологий и заключение долгосрочных офтейк-контрактов.
Южная Корея, импортировавшая редкоземельных магнитов на 640 млн долларов в 2022 году (45), приняла комплексную стратегию по снижению зависимости от Китая с 70% до 50% к 2030 году. (45) Выделив 33 “жизненно важных” минерала 45, Сеул активизировал работу государственных корпораций KOMIR (Корейская корпорация по реабилитации шахт и минеральным ресурсам) и KIGAM. Именно применение корейских геологических ноу-хау позволило KIGAM обнаружить литиевое месторождение Бакенное в Казахстане стоимостью 15,7 млрд долларов (12), разработка которого теперь ведется в партнерстве с немецкой HMS Bergbau. (46) В 2024 году Южная Корея и Узбекистан запустили совместные механизмы финансирования проектов глубокой переработки стратегического сырья, а корейские корпорации (POSCO, LX International) формируют консорциумы для строительства заводов аккумуляторных компонентов непосредственно в Центральной Азии. (14)
Япония действует через Японскую организацию по металлам и энергетической безопасности (JOGMEC). JOGMEC предоставляет беспрецедентные финансовые условия, включая гранты, покрывающие до 50% стоимости проектов геологоразведки и разработки технико-экономических обоснований, а также кредитные гарантии. (47) Стратегическое партнерство Японии и Казахстана привело к росту товарооборота до 2 млрд долларов в 2024 году, а накопленные японские инвестиции превысили 8,5 млрд долларов.48 JOGMEC открывает представительство в Астане для координации проектов не только по разведке критических минералов, но и по совместной разработке малых модульных реакторов (SMR) и технологиям улавливания углерода. (49) Японская ITOCHU Corporation уже вошла в узбекско-французско-японское урановое предприятие в Навои. (12)
Структурированный анализ: Минеральный потенциал и инвестиционные механизмы
Для систематизации приведенных данных целесообразно использовать табличное представление, отражающее ресурсные профили стран макрорегиона и инструментарий глобальных партнеров.
Таблица 1. Стратегический профиль запасов и проектов в сфере критических минералов
Таблица 2. Архитектура партнерских инвестиционных и нормативных механизмов
Трансформация логистической архитектуры: Срединный коридор и коридор TRIPP
Даже при успешном развертывании мощностей по глубокой переработке важнейшим барьером для Центральной Азии исторически оставалась внутриконтинентальная изоляция, обуславливавшая логистическую зависимость от инфраструктуры Китая и России. Сегодня происходит радикальная перекройка транспортной карты Евразии, опирающаяся на развитие двух взаимодополняющих маршрутов.
Транскаспийский маршрут (Срединный коридор)
Срединный коридор (Транскаспийский международный транспортный маршрут, ТМТМ), пролегающий через Казахстан, акваторию Каспийского моря, Азербайджан, Грузию и Турцию в Европу, трансформируется из узкого транзитного горлышка в “интегрированный промышленный пояс”. (10) Портовая инфраструктура Актау и Курык 1 активно модернизируется при участии японского капитала для обеспечения перевалки тяжелых рудных концентратов и готовых металлических катодов. Европейский Союз в 2024 году мобилизовал 10 миллиардов евро от международного сообщества на поддержку устойчивой транспортной связности в Центральной Азии. (29) Для поставщиков критических минералов этот маршрут означает сокращение транзитного времени в Европу до 14–20 дней, что делает его экономически сопоставимым с традиционными северными маршрутами, но свободным от санкционных рисков. (12)
Маршрут TRIPP: Геополитический прорыв на Южном Кавказе
Революционным событием, кардинально меняющим логистику региона, стало подписание 8 августа 2025 года при прямом посредничестве президента США мирного соглашения между Арменией и Азербайджаном. (27) В рамках этого соглашения дан старт проекту TRIPP (Трамповский маршрут международного мира и процветания — Trump Route for International Peace and Prosperity).
Маршрут TRIPP представляет собой 43-километровый транспортный коридор (включающий железнодорожную магистраль, автомобильную дорогу, волоконно-оптические линии связи и трубопроводы), проходящий через армянский город Мегри вдоль реки Аракс. (27) Он напрямую соединяет основную часть Азербайджана с Нахичеванской Автономной Республикой и далее с Турцией. Для обеспечения надежности транзита и защиты инвестиций США получили эксклюзивные права на развитие этой инфраструктурной зоны сроком на 99 лет. (25) При этом суверенитет над территорией сохраняется за Арменией, а управление осуществляется по модели «front office – back office», где непосредственное обслуживание клиентов поручено западным частным операторам. (27)
К концу 2025 года правительство США уже обеспечило первоначальный транш финансирования в размере около 400 миллионов долларов, а завершение строительства железнодорожного сегмента ожидается к 2028 году. (27) Интеграция TRIPP позволяет сократить время транспортировки грузов из Азии в Турцию на 25% по сравнению с существующей железнодорожной линией Баку-Тбилиси-Карс (БТК). (27) Более того, реализация этого проекта открывает возможность для интеграции армянских и азербайджанских производителей меди и молибдена непосредственно в глобальные транзитные потоки, удешевляя логистику критических материалов из Центральной Азии.(40)
Таблица 3. Сравнительный анализ логистических коридоров для экспорта CRM
Экологические, технологические и нормативные вызовы (ESG-императив)
Переход Центральной Азии и Южного Кавказа от экстенсивной добычи к высокотехнологичной переработке сопряжен с серьезными экологическими и нормативными барьерами, преодоление которых невозможно без западных технологий.
Водно-энергетическая проблема (FWE Nexus): Горнодобывающая промышленность и гидрометаллургия — отрасли с экстремально высоким водо- и энергопотреблением. В Центральной Азии эта проблемMINEX Asia 2026а усугубляется климатическим кризисом: темпы потепления здесь в два раза превышают среднемировые показатели, что ведет к катастрофическому истощению ледников и речных систем. (52) Расширение добычи лития, меди и РЗЭ без внедрения технологий водооборота может спровоцировать региональный водный кризис. Эксперты настаивают на необходимости реализации концепции “водного дивиденда”, при которой государства обязуются реинвестировать часть сверхдоходов от продажи критических минералов во внедрение водосберегающих технологий, опреснение и модернизацию ирригационных систем. (52) Институты развития, такие как ЕБРР, и технологические компании (например, финская Metso с ее экологическими инициативами Planet Positive 11) уже активно работают в этом направлении, предоставляя финансирование под жесткие экологические ковенанты.
Регуляторное соответствие и ESG-стандарты: Западные рынки устанавливают жесткие барьеры для “грязного” сырья. Внедряемый Европейским Союзом механизм пограничного углеродного корректирования (CBAM) и будущие требования к цифровым паспортам продукции 10 означают, что аккумуляторы или металлы, произведенные с использованием угольной генерации или с нарушениями трудовых прав, потеряют ценовую конкурентоспособность или будут не допущены на рынок ЕС. В связи с этим страны региона вынуждены адаптировать свои системы управления качеством. Успешным примером служит Армения, которая с 2017 года является полноправным участником Инициативы прозрачности добывающих отраслей (EITI), обеспечивая публичную отчетность и направляя экологические налоги непосредственно на развитие пострадавших общин. (21) Партнеры в рамках платформы C5+1 также настаивают на соблюдении экологических и социальных стандартов при разведке месторождений. (35)
Технологический дефицит в геологоразведке: Существенная часть геологической информации в регионе базируется на устаревших архивах советской эпохи. (5) Модернизация недропользования требует внедрения передовых систем. Инвестиции западных и азиатских партнеров сегодня направлены на цифровизацию: использование искусственного интеллекта для обработки архивных данных, применение беспилотной геофизики (10) и дистанционного зондирования Земли. Ярким примером является соглашение Таджикистана с компанией Transparent Earth на сумму 32,5 млн долларов для внедрения спутникового мониторинга в горнодобывающем секторе. (43) Без этих технологий точная оценка глубинных залежей и рентабельности их отработки по западным стандартам отчетности (таким как KAZRC/CRIRSCO, внедряемым в Казахстане (11) невозможна.
Интеграция ресурсов и капитала: Роль форума МАЙНЕКС Азия 2026
Несмотря на колоссальный потенциал, когда, например, Казахстан способен производить 19 из 34 материалов, официально признанных ЕС критически важными, а стоимость его недр оценивается в 46 триллионов долларов, структурный дисбаланс сохраняется. 70% критического минерального сырья Центральной Азии уходит в Китай, где реализуется 25 активных проектов (что в пять раз больше совокупного присутствия европейских компаний). (10) Главным вызовом для макрорегиона остается поиск партнеров, способных обеспечить не только финансовый капитал, но и промышленные компетенции, рынки сбыта и технологии для создания полной цепочки от геологоразведки до готовой продукции. (10)
https://2026.minexasia.com/
Ответом на этот вызов и ключевой площадкой для практической реализации описанной выше многовекторной дипломатии выступает 12-й Международный горно-геологический форум МАЙНЕКС Азия, запланированный на 24–25 июня 2026 года в Анкаре (Турция). (10) Выбор Турции для проведения мероприятия в «номад-формате» (повторяющем маршруты Великого Шелкового пути) не случаен: он символизирует качественный переход стран Центральной Азии к прагматичному экономическому объединению своих ресурсов с промышленной мощью Турции и капиталом стран Запада и Ближнего Востока. (10)
Повестка форума структурирована таким образом, чтобы охватить все ключевые аспекты новой геоэкономической архитектуры:
https://2026.minexasia.com/
● Стратегия и капитал (День 1): Обсуждение перехода Турции к модели промышленной автономии и создания национальной горнорудной биржи. Отдельный фокус направлен на концептуализацию Срединного коридора не просто как логистического маршрута, а как «интегрированного промышленного пояса», который свяжет добычу на востоке с переработкой и рынками сбыта на западе. (10)
https://2026.minexasia.com/
● Технологии и устойчивое развитие (День 2): Прямой ответ на нормативные вызовы ЕС. Запланированы дискуссии о том, как странам региона интегрироваться в европейские цепочки с учетом механизма углеродной корректировки (CBAM) и цифровых паспортов продукции, а также о применении искусственного интеллекта в геологоразведке и управлении хвостохранилищами по международным ESG-стандартам. (10)
МАЙНЕКС Азия 2026 предоставляет беспрецедентную возможность для прямого нетворкинга без посредников. Горнодобытчики из Кыргызстана и Таджикистана, обладающие огромными неразведанными запасами сурьмы и РЗЭ, компании из Узбекистана с программами на 2,5 миллиарда долларов, а также поставщики медно-молибденовых ресурсов из Армении и логисты из Азербайджана (включая транзитные хабы Срединного коридора и проекта TRIPP) смогут встретиться за одним столом с инвесторами и технологическими партнерами из Европы, Японии, Южной Кореи и Турции. (10) Таким образом, форум выступает не просто конференцией, а практическим механизмом трансформации сырьевого потенциала региона в высокотехнологичные международные проекты.
https://2026.minexasia.com/
Заключение
Глобальный рынок критически важных минералов проходит стадию фундаментальной перестройки. Стремление стран Запада и индустриальных лидеров Азии обеспечить экономическую безопасность и преодолеть монопольную зависимость от Китая превратило Центральную Азию и Южный Кавказ в арену интенсивной геоэкономической конкуренции и беспрецедентного притока капитала.
Анализ показывает, что региональные лидеры — Казахстан, Узбекистан, Таджикистан и Кыргызстан — больше не удовлетворяются ролью сырьевых придатков. Путем радикального реформирования налоговых режимов, снятия мораториев и предоставления налоговых каникул они выстраивают архитектуру, поощряющую создание полного производственного цикла на своей территории. Стратегическое вовлечение в этот процесс таких мощных игроков, как Турция (с ее готовностью стать промышленным хабом Срединного коридора), Европейский Союз (через инициативу Global Gateway и Акт CRMA), США и Канада (в рамках формата C5+1 и платформы MSP), а также Япония и Южная Корея (через трансфер геологических технологий), создает уникальную синергию.
В формирующейся экосистеме Южная Корея и Япония обеспечивают высокотехнологичную геологоразведку и гарантированный спрос; США, Канада и европейские финансовые институты поставляют инвестиционный капитал и оборудование; а страны региона предоставляют ресурсную базу и льготные налоговые режимы. Скрепляющим элементом этой конструкции выступает новая логистическая реальность: модернизированный Срединный коридор и прорывной проект TRIPP на Южном Кавказе, которые в связке с портовой инфраструктурой Азербайджана и транзитными возможностями Армении гарантируют надежную доставку стратегических грузов на мировые рынки.
Успех этой беспрецедентной трансформации будет зависеть от способности государств региона выдержать баланс между форсированной индустриализацией и сохранением хрупкого экологического равновесия, а также от их умения успешно маневрировать в условиях жесткого геополитического давления. В случае реализации заявленных программ Центральная Азия и Южный Кавказ имеют все шансы интегрироваться в глобальную экономику XXI века не просто как поставщики руды, а как ключевые узлы мировой индустрии чистой энергии и высоких технологий.
16. The Geoeconomics of Critical Minerals: Implications of a Trump–Central Asia Framework Agreement – Project MUSE, accessed on May 24, 2026, https://muse.jhu.edu/article/984723
49. Joint Statement between Japan and the Republic of Kazakhstan on Further Synergy of the Future-Oriented Expanded Strategic Partne, accessed on May 24, 2026, https://www.mofa.go.jp/mofaj/files/100953279.pdf
Kazakhstan’s Qarmet steelmaker is expanding its Qarmet Service industrial cluster into a broader ecosystem of localised manufacturers, with active production lines already operating and a proposed 150-hectare special economic subzone under development in partnership with the Karaganda Regional Administration and the Ministry of Industry and Construction.
The industrial cluster currently spans 20,000 square metres, of which approximately 7,500 square metres are occupied by operating production lines. Facilities already in operation include lines for knitted gloves, textile waste processing, yarn and fibre production, non-woven universal wipes and fire-safety stickers. The remaining capacity provides room for several additional manufacturing operations.
An offtake contract for respirator production has already been signed, with the new enterprise preparing workstations and procuring equipment. Further projects under development include big-bag containers, cleaning and washing products, secondary plastic goods and personal protective equipment including safety footwear, protective eyewear and hard hats.
Qarmet’s coordinator for the Kazakhstan Content programme, Zhandos Sarmanov, said the company was continuing to attract partners and localise high-demand product categories, noting that placing suppliers in close proximity to the main steelmaking complex improves supply chain resilience and reduces delivery times. Qarmet has also published a list of product categories for which it is willing to consider long-term and offtake contracts.
The broader economic rationale for the cluster is explicit: job creation, local tax revenues, development of small and medium enterprises, reduced import dependence and the formation of a competitive industrial environment around one of Central Kazakhstan’s largest employers.
One of the region’s most technologically advanced new metallurgical facilities has been commissioned in Pavlodar Region, with Fonet Er-Tai Mining launching a hydrometallurgical copper cathode plant near the village of Akademik Alkey Marghulan on the border of Pavlodar and Karaganda regions.
The plant, which represents an investment of more than 11 billion tenge, will process locally extracted copper ore to produce up to 5,000 tonnes of copper cathode per year and is expected to create more than 300 jobs. Pavlodar Region Governor Asain Baykhanov attended the opening ceremony, describing the launch as the beginning of a new phase of industrial development for the region. He also noted that Ekibastuz, which had previously carried monotown status, had formally exited that designation this year — a transition the new plant symbolically reinforces.
The facility’s use of hydrometallurgical processing technology was highlighted as a key differentiator. Unlike conventional ore processing methods, the approach enables more efficient metal recovery while reducing the environmental footprint of production — a combination the regional authorities said aligned with the strategic industrial goals set by President Kassym-Jomart Tokayev.
Copper cathode is considered a critical material for the energy sector, industrial applications, infrastructure development and high-technology manufacturing. The plant processes ore from the Kodzhanshad 4 and Mayasalgan 2 copper deposits in the Ekibastuz District.
Fonet Er-Tai AK Mining is registered in Pavlodar Region. Its shareholders include Netherlands-registered YT Investment B.V., which participates through a Kazakhstani subsidiary, alongside Kazakhstani citizens Maksutbek Yesenov and Mukhit Zhanasov
![“Is there still a future for green steel in Europe?” [Jones, Blanpain, Aiello, RM #2]](https://minexforum.com/wp-content/uploads/2026/06/podcast1.jpg)
